Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

*******

Прощание с другом

Во вторник в Питере хоронили Валерия Драгилева. Вот и всё. Нет. Не всё. У его полугодовалого сына появился второй зуб. Артемий Валерьевич растёт. Перешёл на прикорм. А как иначе. У грудничков, когда переваливает за пятый месяц, уже самое время, когда надо начинать отступать от материнской груди.

Пронизывающий холод, низкое серое небо: вот-вот хлынет мокрый снег, или там ветер развернётся. Ни того, ни другого. Я смотрел по карте города – от Ленинградского дворца молодёжи, где прощались с Валерой, до Волковского кладбища, где его хоронили – рукой подать. Но до кладбища ехали долго. Какими-то широкими кругами. Хотя, может, траурной колонне иначе и нельзя было ехать. Чёрный катафалк, пять или шесть автобусов (с приклеенными на лобовое стекло белыми листами "НТВ") и ещё больше легковых машин, в которых тоже его друзья, коллеги и петербуржцы из числа тех, с кем он даже и не был знаком. А, может, это был такой специальный замысловатый маршрут по набережным и по мостам, чтобы Валерка успел попрощаться с городом. В котором родился, который любил. И который, как мне кажется, сильно любил его. Ведь если и говорить о настоящих петербуржцах, то это исключительно о таких как Драгилев. Сотканных из колючего ветра, ироничных, немного бунтарских, со своей точкой зрения, обаятельных индивидуумов, выросших в окружении этих всех строений Растрелли, разводных мостов, эрмитажных картин, фонтанов, памятников всем и вся и удивительных городских парков.

Впереди колонны, перед катафалком с Валеркой, шла машина ГАИ. Всю дорогу на ней мерцали синие проблесковые маячки, а из гаишного громкоговорителя – негромко, без надрыва в голосе, без приказного тона звучала просьба пропустить колонну. Пропускали. Расступались. Несмотря на многокилометровые пробки в те дневные часы, ведь это же был центр города. На красный сигнал светофора пересекали Невский. Как, впрочем, и какие-то другие улицы – я плохо ориентируюсь в Питере, не знаю названий. Ты, друг Валерий Олегович, меня по своему дорогому городу всегда водил чуть ли не за руку, а я дурак, не запоминал – что там справа – какой проспект? Лиговский?

Рано утром, когда ехали на церемонию прощания, из-за незнания города как-то не получалось отыскать цветочный магазин. Выходили, шли пешком, переспрашивали, возвращались, ехали дальше. Много ли в Питере цветочных магазинов? Но в том, в котором мы выбирали розы, наткнулись на Павла Лобкова, он уже года три как не работает на НТВ, в далёкие начальные 90-е Павел создавал питерское бюро НТВ, потом репортажи из города на Неве делал Юра Зинчук, семь лет назад он передал это дело Валере Драгилеву. Лобкова мы застали нервного и взрывного – Пашка просил купленные для Валеры бордовые розы аккуратно подрезать, а продавщицы-барышни не успевали. В тот утренний час десятки любящих Валеру людей оказались в маленьком цветочном киоске.

Проститься с тобой, дорогой Валерка приехало много хороших людей. Несмотря на каждодневные будничные цейтноты вырвались попрощаться и Борис Кольцов (он прилетел из Киева), и москвичи Володя Чернышёв, Андрей Черкасов, Миша Оркин, Егор Колыванов, Володя Кобяков, Лера Соколова, Саша Яковенко, Настя Литвинова, Коля Захаров и Владимир Петрович Кондратьев. Из Пятигорска добирался Макс Березин, Виталий Калугин из Нижнего, Ольга Чернова из Воронежа. И Татьяна Миткова тоже приехала. И пробыла от начала до конца. Я знаю, для тебя это было бы важно. Ты с ней часто спорил, но и очень любил. Она разве что в питерский офис НТВ с нами после поминок не поехала – смотреть оставшиеся "за кадром" смешные, с оговорками твои стенд-апы, ну те, например, где ты на на реставрационных лесах у Петропавловского шпиля и у тебя из-за ветра и других разных высотных обстоятельств со словами не получалось.

До того, как тебя похоронили – у нас у многих со словами не получалось. Больше молчали. Твои 20 дней в коме – это наши 20 дней веры. Мы подбадривали друг друга, кома – это ещё не смерть, ведь случалось, когда люди из неё выбирались, потом были хорошие новости – им радовались, они обнадёживали – твой лежащий под капельницами организм пару раз реагировал – ну там дрожь по коже. Мне вообще казалось, ты был обязан проснуться. Чтобы, наконец, толково и с той драгилевской иронией рассказать – как там в коме и что это такое.

На поминках всех как-то отпустило. Как только поставили у Валеркиного портрета рюмку водки и накрыли её куском черного хлеба – стало на толику легче. А может – не стало. Может, мы так умело скрывали – что стало.

Волковское кладбище в Питере. У центрального входа. С левой стороны.
 
*******

В ожидании чуда

Знаете, в первые минуты после этой идиотской аварии, он руководил спасательными работами. Уверял бригаду скорой, мол, оператора скорее грузите в машину, он весь в крови. Я даже представляю, как Валерка, кричит тем, кто был с носилками: нет, его, его кладите – он больше пострадал. Драгилев? Абсолютно типичный Валерий Олегович.

Я сам 1000 раз был сторонним свидетелем, ну, когда творческо-производственный стресс, там с репортажем не поспевается, монтажная техника подводит – Валерка мобилизуется, тут же принимает волшебно-спасительные решения и молнии с грозами, конечно, проходят мимо. Ну, там всё получается. На добрую зависть всех вовлечённых в рабочий процесс персонажей. На добрую – потому что – Олегович – не только талантливый коллега, такой вот самородок, с которым НТВ безумно повезло. Он ещё и суперский друг. Хороший человечище. Таких за всю жизнь едва с десяток встретишь.

Говорят, на той далёкой от Питера автотрассе, медики долго не могли уговорить его лечь на носилки. Всё же он тоже был в крови. В сводках по поводу него сообщалось: "черепно-мозговая травма". После лобового автостолкновения – не могло не достаться всем. Но "всех" уже давно перебинтовали, загипсовали и выписали из больниц, а наш Валерка всё ещё без сознания.

И я не могу тебе помочь. Если бы большие деньги, знаменитые врачи и навороченная медицинская аппаратура решали всё. Не решают. Но я могу написать о тебе много-много тёплых слов. Поскольку искренне верю, что мысли материальны. Люди прочтут, будут думать о твоём скорейшем выздоровлении, и вдруг их добрая энергетика растолкает тебя.

Нам велели ждать чуда. Ну, те хорошие люди в белых халатах, которые тебя оперировали, говорят: "надежда только на чудо". Сколько угодно, лишь бы ты вернулся из комы. По нескольку раз мы созваниваемся и пересказываем друг другу дошедшие до нас из Питера крупицы новостей. Знаем, Олегович, эти крупицы хреновые. Но мы верим. И ты там того. Тоже верь. Сильно. Так же сильно, как ты хотел рождения сына. Ему ещё нет и полгода. И ты ему нужен. Как всем нам.
 
*******

Ещё одна осень

Согласен и спор здесь неуместен: в такую погоду "хозяин собаку из дома не выгонит". В Москве дождь и холод. И если в субботу – куда не шло, то воскресный день – сплошное и уже слегка морозильное дыхание осени. В такую пору хорошо засыпать: стук дождевого ливня по жестяному оконному козырьку убаюкивает. Люди в московском метро сонные даже в разгар дня. Медленно заходят в вагоны, ещё медленнее из них выходят. И машинист медленно закрывает двери. Медленно, так сказать, защемляет медленных пассажиров.

Всё-таки получившая (с большим, надо сказать, трудом) разрешение на ограниченный прокат в России, показанная на 60-м Каннском фестивале кино-инсталляция "Запрещено к показу" ("Destricted", USA, 2007) лично меня ничем не удивила, а уж, тем более, не вызвала никаких буйств мыслей возмущения. Если отправляться на это кино хотя бы с минимальным запасом чувства юмора, то ни с кем во время кинопоказа ничего ужасного и непоправимого не произойдёт. В зале кинотеатра 35мм на единственном ночном сеансе было человек 300, хотя не все, правда, досмотрели заключительные новеллы, начиная с "Долины смерти". Отличная своим юмором зрительская мысль, родившаяся где-то на середине кинопросмотра: "В такой большой компании порнографию мне ещё не приходилось смотреть". Именно так. Мне тоже не доводилось. Да ещё в такой большой компании с виду приличных людей.

От одной, проживающей в далёких-далёких заграничных краях замечательной барышни пришло тёплое письмо. В нём цитаты из Габриэля Гарсия Маркеса: "Возможно, в этом мире ты всего лишь человек, но для кого-то ты – весь мир", "Худший способ скучать по человеку – это быть с ним и понимать, что он никогда не будет твоим", "Настоящий друг – это тот, кто будет держать тебя за руку и чувствовать твоё сердце". Вообще-то колумбийский старик Маркес – великий старик. "Люди носят одни и те же имена – и разные, почти карнавальные, маски. Кто отличит героя от предателя, а шлюху – от святой?"

Надо бы перечитать "Сто лет одиночества".
*******

Где у меня тут что

Сплошные сомнения. Может "туда" и не надо ходить, потому что куда ни глянь, во что ни ступи, сплошной totus mundus agit histrionem. Кому надо посложнее - пожалуйте к переполненному яствами столу, кому попроще - милости просим. Всё готово, рукоплещите. Только с искренностью скорее полный недобор, вернее - её почти нет. Но здесь нечего сокрушаться, это повсеместно.

Вчера вечером оказался "там". Решил: мол, если с наступившей духотой неплохо справляются кондиционеры (а "там" они есть), то всенепременно надо идти. В любимой Табакерке давали "Женитьбу Белугина". В уютном, почти домашнем полуподвальном помещении театра Олега Табакова на Чаплыгина широким кругам столичной театральной общественности режиссёр Сергей Пускепалис (один из учеников Петра Фоменко, между прочим) представлял своё видение конфликтов чувств и разума по Островскому.

Конечно, 2 часа 40 минут конфликты на сцене дымились и искрили. Не знаю, чему там смеялись театральные критики, написавшие в своих рецензиях: "всем заправляет румяная Марианна Шульц, ни одна реплика которой не проходит без того, чтоб кто-то в зале не грохнулся со скамейки от хохота", но мне было не смешно. Местами, надо отдать должное автору пьесы, режиссёру и труппе, улыбчивость приходила, но какой-то она была мимолётной, быстро ускользающей. Происходящее на табакерской площадке меня ввергало во что угодно (ну, там, в философские размышления, например), но только не в смех и падения со скамейки.

А днём раньше (благодаря киноподарку одного замечательного человека) моей головой правил другой режиссёр. Орсон Уэллс, ещё тот мастер поселять людей в душевный штопор, в своей экранизации притчи Франца Кафки "Процесс" ("The Trial", 1962) по полной программе, во всех чёрно-белых красках продемонстрировал сумасшествие мира и его обитателей, киновыстрадав железобетонный, нет титановый вывод: "вина изначально коренится и в природе человека, и в социальном устройстве общества". Вообще-то, Уэллс и Кафка - это потрясающе мощный сплав мыслей и образов.

Перечитывая "Прощай, оружие!", обнаружил у Эрнеста Хемингуэя то, мимо чего проходил раньше: "Я знал, что не люблю Кэтрин Баркли, и не собираюсь её любить. Это была игра, как бридж, только вместо карт были слова. Как в бридже, нужно было делать вид, что играешь на деньги или ещё на что-нибудь. О том, на что шла игра, не было сказано ни слова. Но мне было всё равно".

К коллекции винных пробок прибавилась ещё одна. "Calandray Reserve". На крутых склонах района Мори (что на самом юге Франции) в 2004-м случился, действительно, хороший урожай. :)
 
*******

Такое бывает*

Когда-нибудь сооружу из всего этого не пару строк, а небольшой рассказ. Или роман. И будет это увлекательное чтиво об оголённых нервах. Превращу это в расщемляющий душу трэш. Ну, чтобы с каждой страницей безнадёжно трясло. Ведь смотреть на это сложа руки, отстранённо поглядывая вдаль, уже не получается. Эх, как же хочется растормошить шуточным словом, сказать какую-нибудь мудрую глупость и протянуть руку помощи.

Конечно, чтобы держать в напряжении добрых и внимательных читателей, наш герой будет обязательно страдать. На эту составляющую брошу все свои буквенные силы. Дабы, так сказать, не упустить возможность полномасштабно вникнуться в происходящее, с особой внимательностью посмотреть со стороны. Тем более, главный персонаж, естественно, человек всё понимающий.

Начну же с того, что поселю в его сердце тепло. Пусть привыкает. Пусть думает, что от этого каждую секунду хорошо. Затем, сотворю ему крылья. Невидимые. Для полётов. Это же здорово - он будет летать. Подниматься высоко. Парить словно птица. От всего этого, естественно, у героя будет кружиться голова. Через пару страниц предложу ему думать: мол, нет и не может быть другого бытия. Тут я ещё больше добавлю сказочных красок, разверну перед героем ковёр из цветов, отгоню тучи и усилю солнце. Пусть думает, что это и есть счастье.

Пока герой будет ступать по ковру из цветов, я начну закручивать гайки, сгущать краски, раздувать огонь, а попросту пугать добрых и внимательных читателей. Я поведаю о том, что цветы, по которым шагает наш герой - с шипами, они впиваются в его ступни острыми иглами и доставляют боль. Правда, он этого не будет замечать. Ему же так хорошо, что физическая боль - это не про него.

Через страницу-другую я поделюсь с читателями новостью: дорога, по которой он идёт, ведёт в никуда. Тут, конечно, самое время тепло в его сердце превращать в огонь. В ноющий и обжигающий. Пусть разгорается, эка невидаль. Затем, через пару страниц проясню: огонь то этот не гаснет, он угрожающе усиливается. И добавлю самое главное. Ну, добью, так сказать. Герой узнает, что в своих чувствах он одинок, то тепло - безответное.

И покатится его история куда-то вниз, в бесконечную пропасть к центру земли, и будет всё как снежный ком. Накажу герою засыпать и просыпаться только с одной мыслью: почему? Плен огня с каждой встречей, разговором, письмом, словом станет всё более обжигающим. Наш герой будет метаться. Я, естественно, сделаю его беззащитным. Пусть совершает безумные поступки. Говорит не те слова, а потом носит в себе чувство необратимой вины.

Через пару страниц я покажу себя безжалостным сочинителем. Рыдая, буду кромсать его надежду. Разбрасывать по кускам и выжигать калёным железом до тех пор, пока от неё ничего не останется. Я отыщу ушаты холодной воды, и буду окатывать героя, пока он не поймёт: никто ему ничем не обязан. Я скажу ему: и такое бывает, поселю в его голове мысль: запомни это тепло, быть может оно никогда не повторится. Я раскидаю на его прикроватном столике с десяток книг всех времён и народов. В них он на каждой странице найдёт подтверждение этих слов.

Когда же мои буквенно-спасательные работы будут завершены, я вновь зажгу солнце, выведу героя на улицу, пусть вглядывается в лица улыбающихся людей. Я заставлю его вспомнить, сколько же раз он оказывался по противоположную сторону подобного водоворота чувств: когда к нему, а не от него. Я научу героя ценить чувства других. От этого, конечно, он станет только сильнее.

Затем запущу дождь. Летний. Стеной. Пусть снимает свои ботинки и босиком шагает по тёплому асфальту.

Когда-нибудь я, действительно, сооружу из всего этого небольшой рассказ. Или роман. Это и будет моя рука помощи. Пусть любительско-писательская. Но, однозначно, дружеская. :)

[*этюд]
 
*******

Дорассказ



Индийский океан, между прочим, коварнейшее чудовище. Сначала манит своим гулом и тёплыми течениями. Мол, идите ко мне, идите. А затем, когда ты уже по грудь в воде, неожиданно рождает волну (от которой и не убежать, ноги в океане ватные, бег получается как в замедленном кино) и фигачит тебе на голову аршинные тонны воды. Всё бы ничего (человек ко всему привыкает), но, вот этот, так называемый, бурлящий откат. Ну, когда, типа, океан приглашает к себе навсегда. В такие моменты, он, значит, вываливает тебе на голову 8 тонн воды и медленно уходит.

Главное - не зазеваться! Наступает охренительное реверсное течение, ты в шоке, контужен, где верх, где низ, никак не понятно. Плыви, не плыви - не помогает. Тянет от суши всё дальше и дальше. Глядишь, а берег уже в точку превращается. Удаляется, значит. И опять, как говорится, вся жизнь перед глазами. Какие книжки не дочитал, какое кино не досмотрел, с кем не договорил и кому чего не дорассказал. Теперь спешу дорассказать. Мало ли что.

Местные жители лишь ночами с большими ножами-тесаками передвигаются по берегу океана. В дневное время суток они наимилейшие человеки. Отзывчивые, разговорчивые, улыбчивые и, как мне кажется, совершенно безобидные.

Вот, например, на пятом-шестом километре нашего берегового пешего путешествия, рыбаки понастреляли у меня почти все взятые с собой сигареты. Для них я сигарет не жалел, с удовольствием давал всем приокеанским жителям прикурить. Даже зажигалку с горящим огнём подносил. От чего прибрежные рыбаки, как мне казалось, были просто счастливы. Возможно, португальские (в XVI веке), голландские и английские (в XVIII веке) колонисты так никогда не поступали. Видимо, столетиями жадничали, помыкали, отнимали последние пряности, раскулачивали и неустанно сажали за чайные колоски. Ну, одним словом, плохо к ним относились.

Первый, встретившийся на нашем пути молодой сингалец, привязался и очень долго никак не отвязывался. Мы уже приветливо ответили на все вопросы: откуда вы, когда приехали, как долго пробудете и не хотите ли свежей рыбы, а он всё не отвязывается. Когда вопросы кончились, сингалец просто тихо продолжал идти рядом. И прошагав ещё метров триста, неожиданно стал нас притормаживать, всякие знаки предостерегающие делать, рукой в сторону лодок, людей и дыма показывать. Туда, по его словам, "лучше не ходите, опасно, там плохие люди".

Плохих людей, офигевших, похоже, от вероломного появления на их территории белых человеков, так переклинило, что никаких недружественных действий с их стороны какое-то время произойти просто не могло. Только сидели у своих лодок и массово смотрели на нас. Неподалёку от них горел костёр, в большом котле что-то варилось. Думаю, они находились в предвкушении обеда. Мы надеялись, рыбного.

Через шагов двести к нам на перехват кинулась молодая семья. Женщина держала на руках годовалого ребёнка, а мужчина протягивал игрушечный деревянный корабль. В эту минуту, похоже, больше всего на свете они хотели, чтобы этот кораблик у них купили. Им нужны были деньги. Именно от них мы впервые услышали это словосочетание Tsunami People.

Что же до колониального прошлого, то оно оставило свой привет в виде левостороннего движения. Правда, уходя, британцы (видимо, в отместку за желание быть независимыми) изъяли из библиотек острова все учебники по ПДД. В итоге, каждое автопередвижение по Шри-Ланке превращается в ежесекундную репетицию прощания с родными и близкими. Такой, вот, занятный аттракцион: выживем, не выживем. Сперва я считал аварийные ситуации, но потом перестал. Да я и таких цифр не знаю. Многозначных.

Некоторые читатели из Москвы тут настойчиво интересовались дымными деталями путешествия. Мол, покуриваем ли мы чего-нибудь из тайно произрастающего на острове? Со всей искренностью отвечаю. Конечно, нет. Какое покуривать? Кругом слежка. Статуи всевидящего Будды здесь на каждом углу. Он бы не одобрил. :)
 
*******

«Мама Люда»

-Добрый день! - раздался в трубке пожилой женский голос, - наверно, вы меня не помните...
-Здравствуйте! - пытаюсь угадать собеседника.
-Это тётя Люда, - сообщает женщина.
-Чем обязан? - отвечаю и понимаю, что этот голос мне очень знаком.
-Дима, ты снимал фильм про октябрьские события в Москве, - сбивчиво говорит женщина, - извини, отрываю тебя от работы, я бы наговорила всё на твой автоответчик, но поскольку ты взял трубку...

Естественно, я её помню. В октябре 1993-го служба новостей рижского телевидения, вручив мне видеокамеру формата VHS и дав денег на гостиницу, командировала меня в автономном одиночестве в охваченную мятежом Москву. Годы тогда были безденежные, средств у редакции на командировку для оператора не сыскалось. Мне же, двадцатиоднолетнему начинающему репортёру, конечно, любое море казалось по колено. В Москве в те дни меня (как и многих других людей) то и дело настигали потрясения. Для меня они были первыми, возможно, поэтому стали бездонно глубокими. Это уже потом, спустя 11 лет в списке нечеловеческого ужаса появился Беслан.

Как ни помнить тётю Люду? Яркая и обаятельная женщина. Бравый фельдшер из скорой помощи. Во время баррикад ельцинско-хасбулатовского октябрьского противостояния она каждый день приходила к Белому дому (сейчас - это Дом правительства РФ) по-матерински поддерживать срочников. Несколько тысяч солдат, наспех замаскированные разноразмерной милицейской формой, тогда стояли живой стеной в оцеплении. Держали блокаду вокруг мятежного парламента. Сначала она подкармливала их домашними пирогами, а чуть позже - спасала их жизни и жизни раненых демонстрантов.

Ещё помню, что в октябре 1993-го у меня случились слёзы, за которые мне не стыдно. В минуты ночного штурма телецентра в Останкино сторонниками Баркашова, Анпилова, Хасбулатова и Руцкого (кто сейчас помнит эти фамилии?), в том беспредельном огненном бардаке, где людей косили автоматными очередями, мне наивному и напуганному казалось, что мир если не перевернулся, то вот-вот перевернётся. Раненые ползли по улице Королёва, а медики не могли к ним подступиться. Я снимал это безумие на свою рижскую видеокамеру и плакал. Возможно, от беспомощности, от страха и от воздуха смерти. Я благодарен тому неизвестному водителю грузовика, который вывез меня из-под обстрела. Он вёл машину вслепую, прижимаясь всем телом к полу водительской кабины, нажимая на педали ладонями.

Десять лет я хранил эту видеокассету и мечтал снять фильм. Очень уж хотелось понять, что же стало с теми людьми, которые тогда находились по разные стороны баррикад. В октябре 2003-го мама Люда, "найденная по следам той плёнки" стала одним из основных героев в репортаже для "Намедни" и в документальной работе "На память о бунте".

Из 26 человек, вольно или невольно зафиксированных рижской видеокамерой в октябре 93-го на московских баррикадах, после почти круглосуточного показа информационных выпусках НТВ кадров 10 летней давности (с просьбой ведущих новостей откликнуться, если кто-то узнал себя, своих близких или друзей), отыскались лишь пятеро. На мой мобильный телефон позвонили три сотни человек. Но, к сожалению, было всего пять "совпадений".

Среди тех, кого шальные пули обошли стороной, была и мама Люда. Конечно, я её помню.
*******

Банька*

Вечер жаркого лета. Одинокая покосившаяся банька у озера на окраине деревни. Из всех её щелей валит густой дым. Банька без дымохода. Самые большие клубы дыма валят из открытой нараспашку двери. Вокруг праздничная идиллия. В одной стороне (где-то в кустах) слышен девичий смех, в другой - голосистые деревенские песнопения. Вдалеке пылает костёр. Вокруг него, слегка пошатываясь от выпитого, молодые водят хоровод.

У баньки, рядом с поленницей расположилась дородных форм девица лет 20-ти. У неё длинная, почти по пояс, плетёная коса и ромашковый венок на голове. Её фигуру натужно облегает легкое светлое газовое платье в большой чёрный горошек. Это - МАША.

Во рту Маша держит ромашку. Девушка какими-то понятными только ей движениями рта понемногу всасывает цветок в себя. Стебелёк постепенно укорачивается. Всё её внимание сконцентрировано на дверном проёме баньки. Девушка словно любуется появляющимися из чрева избушки клубами дыма. Немного корчась от горьковатого вкуса стебелька, Маша, не отрывая взгляд от дверного проёма, зычным голосом, нежно выплёвывая ромашку произносит:

-Да ты, Ванюша, там будешь как эта баня без трубы. Как же я теперь-то бу-у-уду? Холостых мужиков-то в нашей деревне уже не осталось.

В стойле мычит недоенная корова. Маша с широко расставленными ногами восседает на небольшом полене, полено постоянно подкашивается, она периодически падает на землю, но каждый раз подставляет именно это полено под свой немалых размеров зад. Поднимаясь с земли и вновь подтыривая тоненькое полено, Маша продолжает голосить в дверную дымную пустоту.

-По-ш-то променял на эту пи-х-алицу за-х-раничную? Не по-староверски это, Ванюша. У нас же с тобой любовь. Ты ж сам давеча гов-о-о-рил, что телеса мои по нраву. Прильнёшь к ним, бывало, как кутёнок, я ведь всего тебя спрятать там могу, - жалобно говорит Маша.

-Не вой, Машуха, раздевайся, постигаемся берёзовым веником напоследок, - раздаётся мужской бас из дверного проёма.

Слышится звон падающих жестяных вёдер.

-Помнишь, мы же в этой баньке с тобой чего только не делали, когда с уроков сбегали, первый поцелуй здесь помнишь? - басил невидимый человек, находившийся в бане.

Лёгкая судорога желания пробегает по всему Машиному девичью телу. Полено подкашивается и она вновь роняет себя на землю. Из клубов дыма появляется светловолосый интеллигентного вида молодой человек лет 25-ти. Из одежды на нём цветастые семейные трусы. Это - ВАНЯ. Он весь в саже, кашляет, глаза у него такие слезливые-слезливые. Ваня направляется к дровням. Маша вскакивает и кидается к нему. Девушка начинает душить Ваню в объятиях и поцелуях.

-Ванечка, любимый, а хочешь, прямо здес-я-я ребёночка заделаем. Хочешь м-а-альчика, хочешь девочку, а вдруг двойня получиться, ой, листик мой берёзовый, горбунок мой белогривый, что же ты с этим чёртовым х-е-нтернетом-то повязался. Маня ж говорила мне - совратительницы там одни живут, русского мужика всяк хочет. Породистого и чтоб всё при нём. А у тебя всё-ё-ё-ё, Ванечка есть.

Маша ведёт рукой вниз по Ваниному животу. Ваня резко перехватывает её руку. Маша переходит на шёпот.

-А двойня очень может быть, Ва-а-аня, вона у бабули-то моей белокурая двойня родилась в самую войну, бабка рассказывала, загляденье девочки получились, правда, директор колхоза не признал за своих, он так и сказал: "девки не мои".

Баня. Иван хлещет веником Машу. Девушка неподвижно лежит на скамье, приподнимая и направляя то левое, то правое плечо поближе к ударам.

-Ты же немецкого не знаешь, - выдавливает из себя Маша.
-Выучу, - одновременно с очередным ударом, говорит Иван.
-А как её зовут? - постанывая от ударов, спрашивает Маша.
-Катрина, - коротко отвечает Иван.
-У неё такая же грудь? - спрашивает Маша, немного приподнимаясь с лавки, чтобы формы показались ему ещё больше.
-По фотографии сразу не разберёшь, но волосы у неё красивые, беленькая она, - произносит Иван, выливая на Машу ушат холодной воды.

Маша взвизгивает от резкой перемены температуры. Дверь баньки распахивается и на пороге появляется друг и одноклассник Ивана. Это - САША. Он взволнован, едва сдерживает себя. В руках у Саши обрывок газетной статьи.

-Ваня, это банда! - кричит Саша.
-Где банда? - хором спрашивают Ваня и Маша.
-В Германии! - кричит Саша. Вот, Прасковья с почты дала почитать, - тряся листком, громко говорит Саша и бегло начинает зачитывать: "Как сообщили правоохранительные органы... зазывают через Интернет... прикрываясь знакомством... люди исчезают".

-Ваня, - вскрикивает Маша. Тебя там убьют! - кидаясь к Ивану с объятиями, кричит Маша. Не уезжай! АААААА, - не умолкает она.

Иван заботливо укладывает Машу на банном лежаке. Окунает веник в бочонок с водой.

-Помоги, - коротко говорит Иван, обращаясь к Саше.

Саша тут же скидывает с себя рубаху. Лежащую Машу вениками они уже стегают на пару. Девушка плачет, но плечики приподнимать не забывает.

-Вань, тебя пустят на органы, - ударяя Машу, по-деловому сообщает Саша.
-На органы?! - всхлипывает Маша, словно осмысливая ужас сказанного.
-Печень, почки, всё вытаскивают, - продолжая сечь Машу веником, рассказывал Саша.
-Всё вытаскивают! - застонала Маша.
-Разберут по кускам, - продолжал Саша.
-По кускам... - повторила Маша и разрыдалась.

Дверь баньки распахивается. В парилку вваливается девушка с ромашковым венком на голове. Это - ЛЕНА. Она подруга Маши.

-Маааааша! Он едет не к бабе, а мужику! - кричит Лена.
-Как к мужику?! - приподнимается с лежака Маша.
-Не исключено, что это мужик, - с интонациями учителя, подхватывает Саша.
-Как мужик?!!!!! - присаживаясь мимо скамьи, опрокидывая таз с водой, падая на пол, вопрошает Иван.
-Тут мне Прасковья почитать дала, - косо поглядывая на Сашу, торжественно сообщает Лена и бегло начинает зачитывать обрывок статьи: "зафиксированы случаи... обманным путём... прикрываясь женскими фотографиями... ищут партнёров... принуждают к съёмкам фильмов сомнительного содержания".

-За это они ещё платят деньги, - с интонациями учителя, добавляет Саша.
-А ты откуда знаешь? - говорит Лена, стягивая с себя одежду. Хватает ведро и выливает холодную воду на Сашу.
-Мне Прасковья всё про вас с Иваном рассказала, - шипя, продолжает Лена.
-Как всё? - отступает вглубь парилки Иван.
-А ничего не было, - тихо говорит Саша, тоже отступая вглубь парилки.
-Значит, решили уехать?! - берёт в руки берёзовый веник Лена.
-Не подходи, - полушёпотом произносит Саша, смахивая с лица прилипшие берёзовые листья.
-Кто из вас Прасковье ребёночка заделал? - подходя всё ближе к мужикам, произносит Лена.
-Ребёночка?! - приподнимается с лежака Маша, лицо её перекашивается напрочь.
-Как ребёночка? - на вдохе изрекает Саша.

Шум, падающие тазы и вёдра, размахивающие вениками девушки, прижатые к стенке мужики, едва успевающие прикрывать руками обнажённые части своих тел, защищаясь от ударов сошедших с ума женщин.

-Ты её? - кричит Маша, кидая скамейку в сторону Ивана.
-А может, вы оба? - вопрошает Лена, опасно размахивая кочергой.
-Ктоооо из вас? - вопит Маша, хватая другую скамейку.
-Прасковья не помнит! - кричит Лена, обращаясь к Маше.
-А ведь у нас была лю-ю-юбовь! - воем произносит Маша.
-Он мне тоже про любовь рассказывал, - ударяя кочергой по лежаку, визжит Лена.

-Подонки! - осознавая происходящее, рыдая, говорит Маша, садясь на лавку.
-В Германию поехать вздумали! Убежать от родного дитя! - подхватывает Лена, и тоже плюхается на скамейку рядом с Машей.

-Это не я! - косо поглядывая на Сашу, припадает к Машиным ногам Иван.
-У меня ничего с Прасковьей не было, - бросая взгляд на Ивана, учительским голосом изрекает Саша, оставаясь в углу парилки.

-Ты мне больше не этот... ну, не бойфре-е-енд! - отталкивая от своих ног Ивана, говорит Маша.

-Дуры! - произносит Саша и выбегает из бани прочь.
-Куда ты Сашенька?! - кидается ему вслед Лена. Я тебе верю, - слышится её голос в предбаннике.

На банной лавке плачущая Маша, у её ног Иван, трогательно снимающий с девичьих ступней прилипшие берёзовые листья. Маша порывается встать. Иван обхватывает её ноги так, что встать ей никак не получается.

-Отпусти меня Ванечка, не будет у нас с тобой больше любви, - вытирая слёзы, говорит Маша.

-Машуха, у нас ничего не было с Прасковьей, нет никакой немецкой Катрины и никуда я не хотел уезжать насовсем, - всё сильнее заключая в объятия её мокрые ноги, шепчет Иван. Мы хотели с Сашкой денег заработать. Чтобы свадьбу сыграть, коров купить, да и нашей баньке давно дымоход сладить надо. Не осталось уже староверов то в нашей деревне. Зачем же нам теперь баня без дымохода.

Маша вновь порывается встать.

-Прасковья пусть этой баней командует! - отбрасывая Ивана в сторону, словно получившая дополнительные силы из неоткуда, произносит Маша.

Приоткрывается банная дверь. Высовывается голова молоденькой веснушчатой девушки с испуганным выражением лица.

-Проо-оо-стите меня, пожалуйста, - говорит она тоненьким голоском. Я вспомнила... Это был Гриша из Дубков! ;)

[*типа этюд]
*******

Сверяя часы

В детстве оно тянется и тянется. Помню, сил никаких не оставалось, чтобы дождаться конца этих 45 минутных школьных уроков. Спасали, естественно, ленинские субботники, сбор макулатуры и металлолома. Потом оно с жадностью набирало обороты. Ну, недели мелькать начинали. Это было хорошо: пятницы, с их шумными дискотеками (и не только), плавно перетекающими в субботы (с небольшим, как полагалось, захватом воскресений), как казалось, случались ну очень часто.

Сейчас оно пожирательно несётся. Мелькают кварталы и полугодия. Только успевай в календаре дни двигать и бумажные месяцы отрывать. При этом в сутках 24 часа как было, так и осталось, с минутами ничего плохого не стряслось, да и солнце по-прежнему светит правильно. Не угасает. Спрашивается, дорогой Создатель, за что Вы нас так? :)
  • Current Music
    Alphaville, Forever Young